Из русского селенья к заморским берегам —

Из русского селенья к заморским берегам —

«Селения Терского берега»

Варзуга. Крупнейшее село на Кольском полуострове. Впервые упомянуто в 1466 году. В марте 1491 года освящена церковь Николая Чудотворца. В 1563 году насчитывало 124 жилых двора (167 семей). Главное занятие – лов семги. В середине XVII века часть варзужан выселились на морской берег, образовав деревни Кузомень, Тетрино и др. По переписи 28 января 1897 года в селе насчитывалось 793 жителя (8,5% населения Кольского уезда). В 1910 году в селе был 1001 житель в 161 дворе, училище Министерства народного просвещения и церковно–приходская школа. В приходе – 4 церкви, из которых особенно замечательна Успенская постройки 1674 года. Село – хранитель древней поморской культуры.

Вялозеро – старинное поселение при впадении реки Вялы в реку Умбу. По писцовой книге 1575 года – «6 дворишек, а угодей 6 лучишков». Входило в Умбскую волость. 1900 году состояло из двух поселений – Северного (4 двора, 27 жителей) и Южного (4 двора, 26 жителей).

Девятое – урочище к юго-востоку от села Поной, центр зверобойного торосового промысла, на который сходилось из всех селений «От Тетрина до Поноя. человек до пяти сот» (1859).

Кашкаранцы

В XV веке местность принадлежала новгородской боярыне Марфе Борецкой, которая в 1470 году передала свою вотчину Соловецкому монастырю. В 1839 году в селении было 13 домов, в 1854 году – 18, в 1900 году 37, в 1914 – 60, жителей 317 человек, основной доход получали от промысла «семги и нерпы». Приходская церковь построена в 1895 году. Школа открыта в 1899 году.

Кузомень – поморское селение в низовьях реки Варзуги. В XVI веке – тоня Кузонемы, на которой ловили семгу 28 карбасами. В 1674 году сюда вселились из Варзуги крестьяне Рогожины и Федоровы, основали «деревню Куземино». В 1782 году в Кузомени жители построили церковь Великомученика Дмитрия. Село быстро росло. Предписанием министра государственных имуществ от 20 мая 1841 года Кузомень стала центром укрупненной волости (входили Умба, Варзуга и Терская лопь). В селе возникла покровская ярмарка, на которую съезжались торговцы со всего Беломорья. Вице–губернатор Д.Н.Островский в конце XIX века писал: «Село богатое, имеет 2 церкви, училище, соляной общественный магазин. Народ здесь красивый, приветливый и гостеприимный». С 1871 года село было связано с Архангельском пароходным сообщением. В начале XX в. проведен телеграф.

В 1910 году в Кузомени на считывалось 143 крестьянских двора, в которых проживало 780 человек.

Куз–река – деревня в Умбской волости. В 1900 году –16 дворов и 94 жителя.

Оленица – поморское селение на Терском берегу. В XVI веке – «живущая тоня» (летнее поселение ловцов семги). В 1854 году – 24 двора, 177 жителей, которые почти все носили фамилию Кожины. В 1871 году крестьяне имели крупного рогатого скота 43 головы, овец – 67, оленей –117, судов: 1 большое и 1 малое мореходные и 32 речных.В 1910 году 45 дворов, 297 жителей, министерская школа, почтовая станция. Основной доход крестьянам давал лов семги.

Погост. В старину – место возле церкви, обычно обнесенное оградой. В селе Варзуга по описи 1563 года было 2 погоста – Никольский и Успенский. В книге 1585 года отмечен погост как место первоначального поселения умбян: «Вверх по реке Умбе, от волости 10 верст, погост старой. а на погосте церковь Воскресение Христово пуста; и на том погосте косят сено».

Поной – древнее селение Терской лопи. Около 1570 г. понойские лопари приняли христианство, которое здесь проповедовал монах Феогност. На царские деньги была построена для крещеной лопи церковь первопрестольных апостолов Петра и Павла, возле которой сначала поселились духовные лица, затем несколько русских крестьян Троице–Сергиева монастыря (Рубины, Верещагины, Русиновы). В 1608 году в Понойском погосте было 30 веж и 70 налогоплательщиков. Селение славилось «преизящными» семужьими ловлями на реке Поной. В конце XVI века сюда внедрился Троице–Сергиев монастырь, в 1658г. Поной стал вотчинным владением Воскресенского и Крестного монастырей (основанных патриархом Никоном) В 1659 году они добыли 23 852 рыбы семги. В 1764 году жители Поноя перешли во владение государственной коллегии экономии. По ревизии 1782 года в Понойском погосте оказалось 35 веж и 265 жителей обоего пола. В 60–х годах XIX века часть терских лопарей (Даниловы, Матрехины, Друженьковы и др.) поселились в Поное оседло. Поной стал центром обширной волости.

Порья губа

Порья губа – крестьянское селение к юго–востоку от Кандалакши. По описи 1563 года: – 22 двора. Крупное уголье (усолье) – 20 варниц: Сильно пострадала во время Басаргина правежа. В селении находилась весьма почитаемая на Кольском полуострове церковь во имя Николая Чудотворца. Порья губа была хорошо обеспечена лесом и покосами, но не имела уловистых семужьих тонь. С прекращением выварки соли селение пришло в упадок. По ревизии: 1722 года – 67 душ мужского пола. В 30–х годах XVIII века порьегубские крестьяне обслуживали Медвежьеостровские серебряные рудники. В 1896 году село состояло из 20 дворов, семги добывалось до 150 пудов, сельди продавалось до тысячи бочонков, добывалось в год 70 тюленей и 450 нерп, диких оленей до 40 голов. По церковной описи 1900 г. крестьян 142 человека. Административно входила в Умбскую волость.

Пулоньга – поселение на Терском берегу возле самой узкой части Горла Белого моря. Жители ловили семгу и били морского зверя на торосах. В 1913 году в Пулоньге было 13 дворов и 87 постоянных жителей, состоявших в Чапомском церковном приходе.

Пялица – селение терских поморов. В XVI веке – живущая тоня на границе с землями терской лопи. В 1701 году шведская эскадра Карла Леве разорила Пялицу – 11 крестьянских дворов и соляную варницу Воскресенского монастыря. В 1772 году Пялицу посетил академик И.И.Лепехин, в 1837 – академик К.М.Бэр. В 1863 году на средства Синода построена церковь во имя Николая Чудотворца. По описи 1871 года в Пялице было 29 жилых домов, крестьян 170; скота: крупного рогатого – 44, овец – 94, оленей – 160. В 190 году открыта школа грамоты.

Сосновский погост

Сосновский погост. Выделился из Понойского погоста. В 1871 г. – 12 домов, 6 жителей, скота: 4 овцы и 252 оленя. В 1914 году – 15 дворов, 49 лопарей.

Стрельна – в XVII веке промысловая семужья тоня Соловецкого монастыря (изба и амбар). В 1846 поселение семьи Котловых (9 человек), в 1855 – 5 дворов, 33 жителя. Деревня подверглась нападению англо–французской эскадры и почти полностью сгорела (14 июля 1855 г.). В 1900 году в селении насчитывалось 10 крестьянских дворов и 71 житель.

Тетрино – селение терских поморов. В середине XVI века – соляная варница старца Николо–Корельского монастыря Ефрема. В 1660 возникла «слободка Тетрино» – вотчинное владение Патриаршего дома. По описи 1785 года – 5 семей. В 1845 г. крестьяне построили церковь во имя Святой Троицы; в селении уже было 26 дворов (основные фамилии – Котловы и Елисеевы). В 1854–1855 Тетрино подверглось нападениям англичан. В 1871 году – 57 дворов и 401 житель; скота: крупного рогатого – 91, овец – 200, оленей –120; судов: больших морских – 6, малых – 5 и речных –96. В 1890 г. открыта школа. Жители промышляли тюленей (около 1200 лысунов в год). В 1914 году – 85 дворов и 515 жителей, в церковном приходе – 848 человек. Центр волости.

Поморское село Умба впервые упоминается в 1466 году. Это старейшее славянское поселение Кольского полуострова. Здесь сохранилось много старинных изб, большинство жителей коренные поморы. Деревня очень живописна, стоит у впадения в море реки Умбы, окружена большими «каменными лбами», отполированными ледником и морем. В 1898 году поблизости от села, на берегу залива возник рабочий посёлок при Умбском леспильном заводе промышленника Беляева. Первоначальное название — посёлок Лесной. С 60-х годов XX века разросшийся посёлок тоже носит имя Умба (в народе — Новая Умба). Старинное поморское село Старая Умба, находящееся на правом берегу речки.

Публикация в газете «Терский Берег» № 37 14.09.2002. Подготовила Елена Белошеева. По страницам историко–краеведческого словаря «Кольский север»

Из русского селенья к заморским берегам —

Россия внесла поистине огромный вклад в историю географических открытий и исследований земного шара. Географический кругозор европейцев, основанный на античной географической традиции, век от века расширялся, но «приподнять завесу, скрывавшую северные азиатские земли от взоров Европы, предоставлено было именно Московскому государству » (Алексеев М.П.). Русские землепроходцы и мореходы XVII – первой половины XVIII вв. с полным правом могут быть названы первыми исследователями Сибири и Дальнего Востока, впервые обратившимися к изучению географии, природы и населения этих земель.
Поход Ермака в 1581 – 1582 гг. положил начало активному переселенческому движению россиян от Урала на восток «встречь солнцу«, к Тихому океану. Особую роль в этом процессе сыграл Якутский острог (Якутск), основанный Петром Бекетовым на р. Лене (с 1642 г. он стал центром административного управления, образованного Якутского уезда).
Отряд служилых людей (50 человек) привел из Томска в Якутск атаман Дмитрий Епифанович Копылов. Из Якутска он повел его на р. Алдан и далее на р. Майю. В устье р. Майи в мае 1638 г. отряд впервые встретился с аборигенами дальневосточных земель – эвенами Охотского побережья, которые рассказали им о наиболее удобном пути с Алдана к Охотскому морю.
28 июля 1638 г. в 100 км от устья Майи (вверх по Алдану) в земле эвенков рода «бута» казаки поставили Бутальский острог. (Только в 1989 г. удалось установить, что этот острожек находится по соседству с современным селением Кутанга). Чуть позже от эвенкийского шамана Томкони русские узнали о существоввании на юге большой богатой реки «Чиркол» (речь шла об Амуре). В низовьях ее, в земле Натков, то есть нижнеамурских нанайцев, имелась «серебряная гора», явно г. Оджал. Это были самые ранние сведения о Приамурье, о его пашнях и серебряной руде.
Из-за острой нехватки серебра в России, Копылов и решил послать на разведку своего помощника Ивана Юрьевича Москвитина. Отряд в составе 31 человека вышел в поход весной 1639 г. Проводники-эвены показали москвитинцам самый легкий переход через хребет Джугждур (Становой хребет) по притоку р. Майи – р. Нудыми на приток р. Ульи, впадающей в Охотское море. Этим путем в августе 1639 г. русские вышли на берега Тихого океана. Тогда же они заложили первое русское селение на Дальнем Востоке и на берегах Тихого океана – Усть-Ульинское зимовье и приступили к первому сбору ясака с аборигенов Дальнего Востока.
От сопровождающих эвенов казаки узнали, что реку «Чиркол» называют также «Омур» (название, возникшее от искаженного «Момур», которое произошло от нанайского «Монгму», «Монгоу» – «большая река», «сильная вода»). Так появилось название «Амур», получившее широкую известность во всем мире с конца XVII века.
1 октября 1639 г., в день Покрова Пресвятыя Богородицы, 20 москвитинцев отправились на речной лодье по морю на север и уже 4 октября 1639 г. первыми из русских дошли до р. Охоты, сыгравшей впоследствии особо важную роль в истории русского тихоокеанского мореплавания.
Около Усть-Ульинского зимовья – на специальном плотбище, которое можно назвать подлинной колыбелью русского тихоокеанского флота; они за зиму 1639 – 1640 гг. смогли построить два больших морских коча «по осьми сажен» длиной около 17 м. На них москвитинцы решили в 1640 г. по Охотскому морю войти в низовья Амура. Участникам морского похода довелось первыми из русских побывать на р. Удо, пройти мимо Шантарских островов, а потом дойти и до «островов гилятцкой орды», самым крупным из которых был Сахалин. Дойдя до района устья Амура, москвитинцы убедились, что их путь на Амур должен проходить мимо относительно большого поселения нивхов, и они не решились идти дальше из-за своего «малолюдства«. Во время плавания летом 1640 г. и на обратном пути казаки собрали ценные сведения об Амуре его притоках, а также о живших там племенах: даурах, нанайцах, нивхах и о сахалинских айнах.
Выйдя на побережье Тихого океана, Иван Юрьевич Москвитин со своим отрядом завершил великий поход русских земплепроходцев «встречь солнцу«, начатый Ермаком.
В настоящее время известны три основных источника о походе И.Ю. Москвитина. Самый ранний из них «Роспись рекам и имяна людям, на которой реке которые люди живут, тунгуские роды по распросу Томского города служилых людей Ивашки Москвитина да Семейки Петрова, толмача тунгускова, с товарищи» составлен в Якутске в 1641 г., сразу же после возвращения москвитинцев из похода. Это своеобразный походный дневник, в котором перечислены реки, на которых довелось побывать казакам или о которых они услышали от местных жителей. В ней содержатся также сведения о коренных народах, их расселении, численности, хозяйственной деятельности и обычаях, некоторые подробности жизни самих казаков во время похода.
Экспедиция Москвитина (1639 – 1641 гг.) имеет важное историческое значение. В результате ее русские впервые вышли на побережье Тихого океана, узнали о реках Амур, Улья, Охота, Уда, об «островах Гилятцкой орды»; было положено начало русскому тихоокеанскому мореходству и освоению дальневосточных земель.
Последовавшие за этим русские географические открытия в XVII – первой половине XVIII вв. на Востоке стали продолжением географических открытий западноевропейских стран в XV – начале XVI вв. на Западе.
В 1979 г. у устья р. Ульи был установлен памятник в ознаменование первого выходарусских на Тихий океан. На нем были даны имена 14 участников великого похода. В настоящее время, благодаря кропотливым исследованиям в архивах Б.П. Полевого, стали известны имена 25 из 31 его участников.
В 1971 – 1973, 1988 гг. В.А. Тураев проводил полевые исследования на большей части маршрута казаков-москвитинцев. Это позволило реконструировать маршрут экспедиции Москвитина к Охотскому морю, объяснить многие разночтения в документах и на этой основе уточнить существующие представления об этой странице русских и мировых географических открытий.

Читать еще:  Свадебные прически с начесом на средние и длинные волосы с фото

ЧЕРНАВСКАЯ Валентина Николаевна, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора проблем истории Дальнего Востока дооктябрьского периода Института истории, археологии народов Дальнего Востока ДВО РАН.
Рабочий телефон: (7-4232)220337.

Максимов С.В. Год на Севере. Терский берег Белого моря

Терский берег Белого моря. Физический вид на всем далеком протяжении его. — Лопари: их быт и нравы о исторической и этнографической сторон. — Лов семги: село Кузомень, село Варзуга. — Заборы для рыбы и другие рыболовные снасти, употребляемые на Терском берегу и в других местах северного края. — Нравы и обычаи семги. — Лох и вальчаг. — Уменьшение рыбы. — Заборщик. — Водолазы. — Пунды. — Тайники. — Юрики. — Подледна. — Гольцы. — Дальнейший путь мой по Терскому берегу мимо Умбы и Порьегубы. — Серебряная руда. — Впечатления при переезде через Кандалакшскую губу в бурю. — Волчья ночь. — Забытое и заброшенное в крае.

Теми же высокими гранитными скалами, до 25 и 30 сажен высотою, как Мурманский и Карельский берега, начинается и Терский берег от Святого Носа. Таким же гранитным утесом кончается он в вершине Кандалакшского залива. Выкрытые тундрой, с вечным снегом в оврагах, темно-красноватые горы эти тянутся до реки Поной, за изгибами которой разбросано первое Деление Терского берега — село Поной, с деревянной церковью, с 20 домами, с таким же количеством обитателей (между которыми встречаются уже оседлые лопари) и с забором для семги, выстроенным поперек порожистой, глубокой реки. Тою же тундрою и беловатым ягелем — оленьим мохом — выкрыты горы и прибрежные скалы берега на дальнейшем протяжении полуострова до реки Пулонги. Редко горы эти и прибрежные скалы поднимаются выше 50 сажен, но большая часть из них, уже около острова Сосновца, покрывается мохом зеленоватого цвета и мелким кустарником, который, по мере приближения берега к реке Пулонге, переходит постепенно в реденький, невысокий сосновый и березовый лес.

Беднее и бесприветнее вида этого прибрежья можно представить себе один только голый Мурманский берег океана, продолжением которого можно считать безошибочно всю северную, начальную часть Терского берега. Около Пулонги начинаются уже песчаные осыпи и кое-где глинистые прикрутости, которые при устье самой большой из рек Терского берега — Варзуги — являются сплошным песчаным полем, кое-где испещренным невысокими песчаными холмами в середине этого поля и более высоким, менее редким лесом по окраинам его. Пять только селений приютились на всем этом бесприветном протяжении Терского берега, до устья реки Варзуги, при устьях маленьких речек, на береговых прикрутостях. Во всех этих селениях можно видеть деревянные часовни, в редком церковь. Таковы Пялица (20 дворов), Чапома (22), Стрельна (4), Тетрина (30) и Чавонга (13). Из деревень этих только одна Тетрина, как бы в исключение из общего правила, не прячется за дальними коленами реки, дальше внутрь земли от устья, но видится с моря всецело на мыске, у подошвы голой гранитной крутизны; оттого и сам вид деревни картинно-своеобразен. Так же приглуб Терский берег и на этом половинном протяжении своем (от Поноя до Варзуги), как приглуб он и везде дальше до Кандалакши. Кое-где и около него есть песчаные отпрядыши и глубокие острова, между которыми по величине замечателен Сосновец, служивший в недавнюю войну станцией судов соединенного англофранцузского флота.

Остров этот голым камнем, прорезанным кварцем на десять сажен, возвышается над поверхностью моря, в недальнем (2 мили) расстоянии от берега, и идет на 600 сажен в длину и на 320 сажен в ширину. Издали видится на нем красная башня, а на западном берегу несколько крестов. Теми же крестами в некоторых местах установлено и все прибрежье. Кресты эти и становые избы кое-где на южных отклонах гор, успевают еще поддерживать веру в то, что едешь не окончательно пустыми, безлюдными местами, что если теперь не видно жизни, то во всяком случае, была она прежде, будет потом. Только около редких бедных селений успеваешь встречать живого человека: это или рыбак, выехавший с товарищами осматривать сеть, пущенную в море, или иногда куча девок с песнями и смехом плывут в таком же карбасе на ближний остров докашивать траву или добирать ягоду, успевшую уже созреть на то время (конец июля). Забравшись в селение, встречаешь те же чистые избы, тех же приветливых и словоохотливых русских мужичков с их своеобразным, в высшей степени типичным говором, с их бытом, сложившимся под иными условиями, при иной обстановке, чем во всяком другом месте великой России.

Заселение Терского берега славянским племенем одновременно с заселением этим же племенем всего севера России. Умение освоиться с чужой местностью в течение этих шести-семи веков, как с родною, дает почти прямое право считать русское племя за аборигенов прибрежьев Белого моря, а настоящих аборигенов — финское племя лопарей — как пришлецов, как гостей на чужом пиру и притом гостей почти лишних и ненужных.

Лопари, или собственно так называемая «терская лопь», встречаются поодиночке не только на Мурмане, но и у реки Иоканги и на берегу Лумбовского залива (до 80 душ), и в каждом селении Терского берега работниками у богатых хозяев. Семьями или целыми погостами встречаются они только у реки Поноя (свыше 50 душ), около острова Сосновца (свыше 20 душ) и верстах в двадцати от селения Кузреки. В первом случае живут они у моря и ради моря, а потому посильно кладут и свою долю влияния на отправление звериных промыслов и рыбной ловли больше, чем карелы.

Читать еще:  Зимний букет невесты

Резко бросается в глаза низенький лопарь, всем обличьем заметно отмеченный от соседнего русского люда. Глянцевито-черные волосы щетинисто торчат на голове и, кажется, никогда не способны улечься, они висят какими-то неровными клочьями надо лбом, из-под Которого тупо и лениво глядят маленькие глаза, большею частию карие. Несколько выдавшиеся скулы, значительной величины разрез рта делают из лопаря некоторое подобие самоеда, если бы только все черты лопаря были менее округлы, если бы разрез глазной был yже и самая смуглость лица была бы сильнее. Лопарь, напротив, в этом отношении составляет как бы переход от инородческого племени к русскому, хотя бы, например, от того же самоеда к печорцу. Правда, что в то же время лопарь, сравнительно, выше ростом самоеда, менее плечист и коренаст, хотя и далеко не дошел до русских, между которыми попадаются истинные богатыри и красавцы. Зато, в свою очередь, несравненно легче и понятнее говорит лопарь по-русски, чем картавый самоед, и хотя лопарь любит вставлять, уснащивать (по местному выражению) в свою речь лишние, не имеющие никакого смысла слоги, вроде ба, ото и свои родные, коренные слова — все же его понять можно и даже, при случае, разговориться с ним. Продолжая далее сравнение лопарей с самоедами, находим не лишним сказать, что самоеды уходят далеко от своей родной тундры, сбирают милостыню в Архангельске, лопарь же, в свою очередь, редкий и случайный гость этого города и почти никогда не оставляет своей вежи надолго. Если самоедское племя многолюднее, а лопарское малочисленнее, и если самоедов только в последние десятилетия настоящего века начали обращать в христианство, то лопари давно уже христиане.

Лопари охотно и часто выселяются ближе к русским селениям и не строят уже своих погостов далеко, вглуби Лапландии, так же охотно, особенно в последнее время, они женятся на русских девушках. О простоте и даже некоторой тупости лопарей поморы, между прочим, рассказывают следующее. Одному лoпину удалось утащить из часовни целый ящик церковного сбора. Желая спрятать его подальше, он вышел на тундру, высмотрел дерево, закопал под ним свою кражу и, отойдя, долго оглядывался потом назад, с целью хорошенько запомнить место. К несчастью лопаря, все это высмотрели ребята-зуйки, ходившие из становища за морошкой. Зуйки рассказали обо всем этом кормщику. Тот пришел, вырыл деньги, ящик расколотил и бросил. Лопин всплакался, целые дни ходил повеся нос и, наконец, не выдержал и рассказал русским промышленникам свое горе.

— Отчего же ты по-дурацки прятал? — спрашивали те.

— Льзя видеть, льзя не видеть, — оправдывался лопин и приписал все это злым духам…

Промышленники русские все единогласно хвалят целомудренность лопарских женщин, их трудолюбие и домовитость, которые немало способствуют тому, что и дети воспитываются в некоторой патриархальной чистоте нравов: мальчик лопарь до совершеннолетия живет большею частию дома и не отпускается на трудные мурманские промыслы. Сама же лопарка всегда дома. На ее обязанности лежит приготовление пищи: тонких лепешек — рески — приготовляемых из теста (муки с водой) и поджариваемых на раскаленном камне, и линды — ухи из рыбы (иногда из мяса оленьего) — род грязноватой невкусной похлебки, с примесью незначительного количества муки. Черный хлеб, покупаемый или вымениваемый у русских промышленников на Мурмане, составляет лакомство. В свободное время лопарка обшивает детей, мужа, самое себя [*] [Многие лопари приучились в последнее время к русским кафтанам, при которых носят ныне и картузы с козырьком по летам.]; они такие же мастерицы шить платья, как и самоедки, но так же неопрятны, так же неразборчивы в пище, подчас так же упрямы, как и мужья их, и все до единой умеют говорить по-русски тем же говором, в котором слышится крепкое ударение на букву «о» и неприятно-пронзительные звуки.

Таким образом, лопарь все лето живет морским промыслом; живет он им и осенью, и зимой, если только случайность судьбы поселила его на Терском берегу, около Поноя. В противном случае, с первыми признаками осенних непогодей, лопари удаляются к своим зимним погостам. Здесь, на ту пору, ближние (всегда большие) озера богаты разного рода рыбой. Часть этой добычи служит для них большим подспорьем на зимнее продовольствие; часть скупается на месте приезжающими на оленях терскими поморами или на деньги, или на соль и ржаную муку.

Зиму лопари в своих дальних вежах посвящают ловле птиц и лесного зверя, и это едва ли не главные и не самые выгодные и прибыльные промыслы…

Лопарь, за крайнею ли удаленностью церквей, или по другим каким, более важным причинам, при православии — крайне суеверен и мало религиозен при всем стремлении уподобляться русским, как сделал это, например, относительно одежды. У лопарей в округе Аккульском водятся такие опытные колдуны, к которым приходят гадать чухны из Саволакса и других мест Финляндии. Здешние кудесники не употребляют однако ни причитаний, ни заговоров, ограничиваясь некоторыми механическими приемами, передаваемыми из рода в род. Терские, например, не соблюдая постов, употребляют круглый год куропаток и наивно оправдываются тем, что куропатка — летучая рыба. Новорожденный ребенок иногда целые годы остается у них без крещения; редкий из взрослых знает какую-либо молитву: большая часть ограничивается крестными осенениями и частыми поклонами перед иконами в часовнях, при своих погостах, при свете свечей, которые держат обыкновенно в руках; лопари носят крест, как украшение, поверх одежды. В то же время лопари верны и честны в данном слове, любят искренне своих земляков и стоят за них горой. Между тем, нет между ними ни одного грамотного, хотя все охотно учатся говорить по-русски, все без исключения привержены к крепким напиткам, которые сделали им уже много положительного вреда, — сделают еще больше, если не найдет их рука спасающая, благодетельная, если не найдет их грамотность, и честный привет, и доброе внимание.

Из русского селенья к заморским берегам

«Вот бы устроить свадьбу на берегу океана, на белом песке под ласковый шум волн, только он и я… Но что скажут родители? Мама так хотела испечь для нас каравай и танцевать с папой на нашем торжестве. Нет. Придется делать традиционную свадьбу. Но мне бы так хотелось к океану…»

Знакомые мысли? Быть может, лично вас они еще не успели посетить, но у многих невест они точно были. Возникает дилемма – как воплотить в жизнь свои мечты о свадьбе на острове, но при этом не обидеть родителей и устроить торжество и для них?

Ответ — очень просто. WedInMoscow предлагает вам взглянуть на свадьбу Оли и Андрея из Москвы. Эта прекрасная пара нашла идеальный вариант для своей свадьбы – узким кругом родных и самых близких друзей они отметили это важное событие традиционным застольем и прогулкой по Измайловскому Кремлю (там же прошла и церемония регистрации брака – во Дворце бракосочетаний на территории Кремля), а следующим утром пара улетела на другой конец света – в жаркую, солнечную Доминикану, где устроила фотосессию в свадебных нарядах на берегу Карибского моря.

Подготовка к свадьбе заняла два месяца – влюбленные начали активную деятельность после того, как подали документы в ЗАГС. Андрей активно помогал Оле во всем – даже за платьем они ездили вместе, правда, Андрей ждал красавицу-невесту в машине, чтобы в день свадьбы ее образ стал для него сюрпризом.

Поскольку пара хотела скромную свадьбу, приглашенных было всего 26 человек. Ребята не стали пользоваться услугами организаторов и декораторов — украшение и оформление зала взяли на себя: напечатали картины с цветами, украсили стулья бантами – все делали вместе.

Для своего первого свадебного танца Оля и Андрей выбрали трек от Пара нормальных – «Дай мне разгадать тебя».

«Одна знакомая посоветовала мне за неделю до свадьбы поставить свои туфли на подоконник (якобы есть такая примета, чтобы в день свадьбы была хорошая погода). Я, конечно, посмеялась, но туфли все же выставила))) И в день свадьбы погода нас порадовала солнышком и теплом. Поэтому фотографии прогулки по Измайловскому Кремлю получились яркими и солнечными

Оля рассказывает, что в ресторане было очень весело – гости пели, танцевали, участвовали в конкурсах – все как и положено на свадьбах. Оля также сделала книгу, чтобы гости могли писать свои пожелания их новой семье, и теперь признается, что, перечитывая ее с мужем сейчас, они будто вновь возвращаются в тот день.

«Мы получили приятные впечатления и воспоминания от дня свадьбы, все прошло так, как нам хотелось, а главное — без предсвадебной лихорадки и суеты, от которых многие молодожены просто устают)»

Ближе к полуночи молодожены уехали домой, а в 4 утра за ними уже приехало такси и повезло в аэропорт — так началась вторая часть праздника под девизом «К морю! К солнцу! К вечному лету!»

Мечтайте! Пусть и ваши мечты об идеальной свадьбе станут реальностью!

Полное собрание сочинений. Том 10. Река и жизнь (54 стр.)

Наш первый лагерь – у Дальнего. Проснулись – над водой молочный туман. Два пастуха, один с лодки, другой с берега, ловят плотву, чуть в стороне в воде стоит цапля, караулит лягушек. В деревеньке орут петухи. Старуха ведет на берег теленка. А над палатками – воздушный бой: сокол чеглок подстерег ласточку, но не сбил с первого раза, повторяет атаки – взмывает и падает вниз…

Читать еще:  Свадебный букет с сиренью -

Тиха река Воронеж.

Вверх от Дальнего река показалась нам райским местом, непочатым, нетронутым человеком. Над водой, над цветами кувшинок висели стрекозы. Изумрудными челночками проносились над гладью плесов рыбаки-зимородки. Дубовый лес плотной и страшноватой чащей обступал реку. «Жигулям» дорога сюда закрыта. Моторным лодкам снизу кладут предел мели у Дальнего. Таким образом, лишь плоскодонки да наш надувной «Пеликан» могут тут плыть, полностью сочетаясь с покоем и первозданностью этих мест.

По берегам на дубах, на вязах и липах висят дуплянки, возле которых дежурят золотистые щурки – птицы необычайно красивые, но повсюду нелюбимые пчеловодами за то, что пчелы для них – лакомый корм. Дуплянки, вознесенные на деревья, – несомненная память времен, когда в эти места («на дикие земли») приходили охотники с севера, из Рязани. «Бортные ухожаи» (медосборные угодья вдоль русла Воронежа) были поделены между бортниками – добытчиками дикого меда, платившими в царские закрома за эти угодья пять пудов меда в год. Несомненно, бортники, не довольствуясь естественными гнездами пчел, вешали на деревьях свои дуплянки. Прошло четыреста лет. В липецких деревнях есть, разумеется, пасеки с рамчатыми ульями. Но тут, у реки, в глухом месте, кто-то как в давние времена забирается на деревья и вешает эти дуплянки…

Хочется, чтобы липчане вняли совету сделать этот участок реки от Дальнего до Кривца ландшафтным заказником – оградили бы это место от возможного все-таки проникновения сюда автомобилей, моторных лодок, от любого строительства на берегу, от хозяйственной деятельности, от вырубок леса, наплыва людей, от всякой порчи этого драгоценного памятника природы. Сейчас это сделать еще не поздно. И все, что мы видели вниз по реке, убеждает в необходимости и срочности этого акта.

– Выбираясь из леса, река повсюду тощает. Обширные, полноводные и бездонные, кажется, плесы превращаются вдруг в неширокий и неглубокий поток, вьющийся по лугам. Река и тут хороша. Камыш, осока, рогоз ресницами обрамляют прихотливую ленту воды. Тут видишь: река обжита. Копенки сена на берегу. Брод-переезд. Коровы. Гуси. Бабы с бельем на мостках. Мальчишки с удочками. На буграх цепочки приземистых изб. А левый берег – открытая даль. Уцелевшие от потравы скотом дубки и ветлы сиротливыми островками темнеют в пойме и делают ее чем-то похожей на саванну в Африке. А далее – желтизна: поля пшеницы, подсолнухов, проса. Вихри пыли. И много неба.

В этих местах особо чувствуешь живительную необходимость воды на земле. Видишь, как все живое укрепляется возле воды. Село Карамышево с силуэтом заброшенной церкви лежало у нас то прямо по курсу, то сзади, то сбоку, то опять впереди. Река, петляя, отдавала свою благодать рассыпанным по равнине домам, рощицам, водопоям, гусиным затонам, мокрым лужкам, синевшей в пойме капусте, зарослям камыша. Радуясь этим извивам воды, мы вспоминали ретивых любителей «выпрямлять реки». Почти всегда спрямить реку – это значит обворовать землю…

Несколько раз мы видели превращение лесной реки в реку степную и опять в текущую лесом. Контрасты дают пищу чувствам. И хорошо было после залитых светом пространств вместе с рекою опять нырнуть под полог лесов. Правый высокий берег почти везде покрыт дубняком. Это тот самый дорогой корабельный лес, на котором царь Петр остановил взгляд, выбирая место для первой российской верфи. Валили тут лес и позже на разные нужды. Подымали, к примеру, Воронеж из пепла после войны. И это, конечно, не было для реки благом. Но там, где оставлен реке шатер из деревьев, она сразу преображается – плесы, хорошая глубина, признаки дикой жизни по сторонам.

Левый берег, как правило, низок. Растут тут черный ольшаник, осина, ивы, черемуха, а на песчаных сухих возвышениях – сосны. Нам показали низину, где будто бы плотник-царь заблудился, приехав сюда на охоту. Таких болотистых мест по Воронежу сейчас мало. («Все сохнет почему-то, все сохнет…» – лесник из села Излягоще.) И все же вспоминаем участок (далеко выше Липецка), где показалось: плывем Амазонкой. Топкие берега, упавшие в воду деревья, пахучие заросли водных растений, дразнящие крики птиц. Казалось, вот-вот под дюралевым днищем всплывет крокодил…

Ближе к Воронежу правый берег становится выше и круче. Вверх от воды тянутся тропы людей, террасы многолетних прогонов скота. Гуси по вечерам строем, неторопливо, как альпинисты, одолевают возвышенность. Иногда крутизна кудрявится лесом – дубы, вязы, дикие груши. А лысую гору частенько венчает кирпичная ветхая колокольня или кряжистый дуб, помнящий время строительства кораблей. В трех-четырех местах берег к воде обрывается глиняным скосом. Почти стена глины. Плывешь, плывешь – далеко видно красноватый обвал земли…

Где-то возле Рамони чувствуешь набухание реки. Течение становится еле заметным и потом совсем пропадает. Вода подернута ряской, как в старом озере. У села Чертовицкого река покидает привычные берега, реки уже нет – разлив воды, похожий на половодье. Летают чайки. Пучки травы выдают мелководья. Для лодок обозначен фарватер. Это место рекой уже не зовут. Это «море», образованное плотиной. Считать ли благом эти «моря» – дело спорное. Бесспорно одно, это была неизбежность: отощавшая река не могла уже напоить бывшую колыбель флота – огромный индустриальный Воронеж.

На Чудовском кордоне нас встретила заплаканная женщина. Утирая фартуком слезы, она сказала:

Оказалось, только что в километре от дома на лесном выгуле волки зарезали двух телят.

В Дальнем егерь, которому мы рассказали про этот случай, не удивился.

– Их тут с десяток…

Загибая пальцы, егерь перечислил урон от волков. Получилось: двенадцать телят, восемь овец, пять лосей, три оленя и две косули. За лето. И это лишь то, что ему, егерю, удалось обнаружить.

Полагалось сочувствовать, но мы почему-то обрадовались: лес, который нас окружал, был не пустынен. Жили в нем даже волки, было на кого волкам и охотиться…

Тарахтение мотора не способствует встрече с глазу на глаз со зверем. И все же однажды мы видели: реку неторопливо вброд перешли два оленя. Видели лося в ольшаниках. Слышали, как в крапивные заросли с визгом, натыкаясь один на другого, ринулись кабаны.

За Дальним, на мокром илистом берегу, обнаружили место пиршества выдры: четкий след зверя и плавники рыбы. Там же над пойменной старицей летала редкая теперь птица скопа. Два рыболова – летун и ныряльщик, оба очень чувствительные к присутствию человека, тут сохранились, находя, как видно, покой и пищу в достатке. (Это все там же, в районе возможного заказника!)

Бобры с присутствием человека мирились. Их лазы на берег мы видели часто и почти на всем протяжении реки, иногда вблизи от палаток туристов и рыбаков. Присутствие бобров мы иногда проверяли простым приемом. Удар веслом по воде – и сейчас же в ночи ответное: бух! Бух! Бобры поспешно ныряли, ударяя хвостом по воде.

У места впадения в Воронеж Становой Рясы бобры не дали нам спать. Как видно, их беспокоил хороший храп в одной из палаток, и они то и дело поднимали тревогу…

Более всего пленки мы извели, снимая парящих над поймой канюков, луней и берег, изрытый норками щурок и ласточек.

На одной из стоянок вечер и утро наблюдали, как лунь кормил четырех почти уже взрослых лунят. Родитель возвращался с охоты с мышью или лягушкой. Лунята, сидевшие в камышах, за палатками, с жалобным верещанием подымались к нему навстречу, и в воздухе разыгрывалась одна и та же сцена. Старик на лету выпускал добычу из лап. Лунята, кувыркаясь, ловили ее на лету. Они были все одинаковы: коричневато-бурые птицы-подростки, и мы не сумели определить, достается ли пища самым проворным, или действовал все же какой-то скрытый от нас механизм справедливого дележа?

Из крупных птиц самой приспособленной к человеческой толчее на реке нам показалась цапля. Цапли всегда находили укромное место, вовремя, не рискуя попасть под чей-нибудь глупый выстрел, подымались и улетали, неторопливо, по-старушечьи согнув шеи наподобие буквы S. Цапли исчезли вблизи от Воронежа, где берег был сплошь уставлен домами, палатками, дощатыми павильонами, шалашами, навесами и грибками. Тут не только что цапле, даже и воробью, кажется, негде было присесть.

На «море» птичий мир опять оживился. Косяки уток проносились и падали в воду вблизи от лодок на виду у машин, летевших по дороге в Ростов. Уткам тепловатый, покрытый ряской разлив воды определенно понравился.

Селения на реке… Они почти все стоят на буграх правого берега. Селения тут зарождались сторожевыми постами. По реке проходила граница русского государства с «дикой степью». С весны, «как только молодая трава могла уже прокормить татарских коней», ожидали набегов. День и ночь на вышках дежурили сторожа. Конское ржание, топот копыт, огни костров – и подымалась тревога. Рядом с вышкой всегда стоял оседланный конь. И если опасность была особенно велика, спешно оповещалась вся «сторожевая черта» – наблюдатель пускал стрелу с горящей паклей в бочку смолы, стоявшую тоже на вышке. Сейчас же соседний пост поджигал всю бочку, за ним еще… Так работал огненный телеграф. Звонили колокола, палили пушки. Люди с полей и из леса спешили укрыться в городках-крепостях, а войско вовремя выступало навстречу налетчикам…

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector